Джарджан. С весны до зимы.1969г. Часть 4.
Как-то неожиданно и резко вдруг стало гораздо теплее. Все наши бойцы подняли у шапок уши. Градусник на ДОСе умилостивил и показал -30°С. Это у нас в Питере из-за высокой влажности -30°С – запредельная температура, а тогда после -50°, при очень сухом воздухе мороз не так сильно ощущался и казалось, что пришло долгожданное тепло.
Станция вошла в нормальный режим работы, отказы уже были не так часты. Мы тоже привыкли к определенному ритму смен. Все дни были похожи один на другой – смена, отдых, дежурство, отдых перед следующей сменой. От нечего делать придумывали различные шутки, связанные с работой аппаратуры.
Однажды в свою ночную смену я, без всякой задней мысли, поменял местами колпачки сигнальных ламп на одном из передатчиков, красную и зеленую, лампочки показывают, что мощность на выходе и КСВ в норме. Поменял, но надо было перед сдачей смены вернуть все в исходное положение, да забыл. За мной дежурил Толя Болдин, добродушный невысокий толстячок из Харькова. Сказав ему, что аппаратура работает нормально мы ушли спать. Толя через некоторое время решил самолично обойти станцию.
Потом он нам со смехом рассказывал.
Заходит в зал передатчиков, на одном горит красная лампа – ЧП, что-то случилось, а Тикси молчит, странно….. Снимает высокое – загорается зеленая, чертовщина какая-то. Поднимает высокое, опять загорается красная, а Тикси подтверждает, да – сигнал пропадал, сейчас все в норме. Тут до ребят и дошло в чем дело, а мне пришлось оправдываться за свою забывчивость.
С Толиком Болдиным я встречался после срочной, где-то в середине 80-х годов. Летел в командировку в Полтаву, а там не приняли, сели в Харькове. Думаю, доеду дальше на автобусе, там всего километров 150. А автобусов на этот день уже не было, решил заночевать, снял номер гостинице и позвонил Толе. Он, конечно, очень обрадовался, сразу же прикатил. Тот вечер у нас был посвящен воспоминаниям о севере и рассказам, о тех 15 годах прошедших после службы.
Однако отвлекся.
По-прежнему в свободное время ходили на охоту и рыбалку. Лед на озерах достигал полутораметровой толщины, на Лене пробить лунку и измерить лед так и не удалось. А на озерах, сложив из снежных кирпичей стенку от ветра и соорудив какое-то подобие сидения из срубленных листвиниц, в солнечную погоду можно было даже позагорать.
1 мая в праздник все свободные радисты и дальники, пошли на берег Лены. Кругом лежал снег, но на южных склонах уже начинал подтаивать. Пользуясь хорошей погодой, облазили близь лежащие скалы и ущелья.
К концу мая вскрылась Лена, в средней части реки пошел лед, только у берегов он стоял еще крепко. Шум от ледохода стоял, как от проходящего невдалеке товарного состава. Вверх по Лене в километре от нас река имеет небольшой изгиб, и вся стремнина ледохода сместилась к нашему берегу. Льдины, весом по несколько тонн каждая, одна за другой, сбивая друг друга, как песчинки, вылетали на песчаную отмель. Подойдя к одной из выброшенных на песок, я попытался рукой достать до верха, не дотянулся. Толщина льда больше 2,5 метров!!!
Когда растаял лед на озерах, Валя Ратушняк попробовал там ловить рыбу на удочку, на хлеб, и видимо в один из дней попал на жор. Принес почти полное ведро калиброванной, грамм по 300 каждая, плотвы. Мы её засолили и завялили, получилась отличная таранька. Как мы все жалели, что нет пива! Но что удивительно, больше никто на удочку на озерах ничего не поймал.
15 июня начиналась навигация и мы, несколько бойцов, ждали прихода первого теплохода. Хотели разжиться в ресторане „огненной водой” и сигаретами. За весенний период, когда связи с нами не было, запасы порядком поредели, и они требовали пополнения. Когда придет теплоход – не известно, ждали без особой надежды. Он мог прийти и ночью, мог сделать остановку около ПВОшников и там выгрузить почту, а мог и вообще пройти мимо, только помахав нам ручкой. Было уже довольно тепло, а на солнце так и жарко, около +20°С, но по Лене изредка еще проплывали отдельные мелкие льдинки. Пока сидели и ждали, нагрелись до такого состояния, что решили искупаться. Плюхнувшись у самого берега в воду, я тут же выскочил не проплыв ни метра, вода была ледяная. Теплохода в тот день не дождались.
Весь июль стояла сильная жара, из Лены можно было не вылезать. Вода, которая поднялась во время разлива примерно на 10 метров, отступила, оголив 150 метров прекрасного пляжа, покрытого мелким чистейшим песком. Наши ребята поймали бесхозную лодку, отремонтировали её и появилась возможность ставить перемёты и сетки. Чем и стали активно пользоваться. В сетки попадались великолепные экземпляры нельмы, муксуна и тайменя. На перемёт несколько раз ловили стерлядок и осетров, очень часто снимали с крючков налимов. Там впервые я попробовал только что приготовленную черную икру. Перемет был крючков на 10-15, больше червей, а их использовали в качестве наживки, сразу не найти. Видать все вымерзли из-за вечной мерзлоты.
Очень донимали комары. Выходишь бывало из кунгов, а тебя уже поджидает целое облако этих надоедливых, монотонно жужжащих, прожорливых самок, готовых впиться в любой оголенный участок тела. Они лезут в глаза, в уши, начнешь дышать широко открытым ртом, залетают в рот. После комаров начинается период мошкары, эти твари еще коварнее, чем комарье. Кусают незаметно, а потом на этом месте вздувается невероятно чешущийся волдырь, который может даже загноиться. От всей этой летающей пакости спасались в техздании, видимо СВЧ излучение на них плохо действовало, а возможно и убивало. Не пугал их и дым пожарищ. Где-то далеко горела тайга. Правда, дым стоял высоко и запаха его не ощущалось, но в некоторые дни солнце проглядывало словно как сквозь пелену.
В июле у нашего техника ДС Вани Острейкина день рождения. По уже сложившейся традиции и пользуясь благоприятной погодой, решили его отметить на лоне природы, на берегу Лены. Подобрали подходящее место, где один из плоских прибрежных камней стал у нас импровизированным столом. Все припасы у нас уже были заранее заготовлены, наловили
рыбы и сидели, готовились к пиршеству. (фотогалерея, стр.3)
Но командование видимо почувствовало неладное и прислало к нам с проверкой зампотеха к-на Топоркова. Мы его издалека приметили, он неторопливо прогуливался в нашу сторону вместе с одним из офицеров-двухгодичников, прибывшим к нам из центра на несколько дней. Подойдя, он предупредил меня, мол твоя смена заступает, чтоб все было в порядке. Как мог я пытался убедить капитана, что все будет тип-топ и волноваться не надо. Но в то время мы все были слишком самонадеянны, безответственны, часто не думали о последствиях и тех людях, которые нам доверяют и за нас отвечают. Все напились до безобразного состояния, включая и старшего техника Васю Винниченко, и меня, и мою смену, которая должна была заступить на дежурство. Еле добрались до кунгов и все рухнули спать. Болдину и сотоварищи пришлось отдежурить еще одну смену.
На следующий день зампотех устроил строевое собрание, нас всех пропесочили, но строго не наказали. Мы поставили командование в очень неудобное положение. Разжаловать нас – так мы и так стоим на старшинских должностях, за лычки никто дополнительно не получает, в увольнения не ходим, а на губу отправить – кто работать будет? Хотя понимали – подвели в первую очередь своих же друзей-товарищей. Вот так и жили, набирались ума-разума на собственных ошибках! Больше такого не повторялось.
Июль – единственно жаркий месяц короткого северного лета. Солнце не заходит, только делает свой обход вокруг нашей точки, вечером опускаясь к самому горизонту и преображаясь в громадный красный шар. В Лене вода чистая, нагрелась до Черноморской летней температуры, течение спокойное, не быстрое. Легким бризом сдувает все комарье. Кругом чистейший, первозданный, на который почти никогда не ступала нога человека, мельчайший, ласковый песочек. Курорт, о котором можно только мечтать!
А в лесу, между редко растущими листвиницами и кустарником, все пространство занимают заросли голубики или, как ее еще называют – гоноболь и гонобобель. Этой ягоды просто несметное количество, собирай и ешь. Ведро голубики, кстати, можно было без проблем обменять на бутылку водки или спирта в ресторане причалившего теплохода. Встречались и кустики красной смородины, но ягодки мелкие и кислые. Позже, в августе, когда начались дожди, пошли и грибы.
Благодатный край, зверья и птицы кругом полно и никаких егерей, путевок и лицензий. Уток и чирков, т.е. тех, кто еще не встал на крыло, били целыми рюкзаками, но их от этого не становилось меньше. Миргородский несколько раз за лето с мелкашки снимал глухарей и отдавал нам, а мы их тушили и с удовольствием съедали.
Старший лейтенант Сахно, он жил на точке с женой и двумя детьми: дочка, лет 8 и сын, года 3,5-4. Сынишка маленький, забавный и не капризный – мы часто с ним играли. Он нам рассказывает: „А я тоже с папой на охоту ходил, и мы тоже чуть глухаря не подстрелили. Папа выстрелил, а глухарь крикнул КАР-КАР и улетел дальше.” Зимой как-то идем на обед мимо офицерского общежития, смотрим, на крылечко пацаненка погулять вывели, а рядом валенки здоровенние стояли, так его кто-то из проходящих в валенок и поставил. Стоит он в этом валенке, только голова и ручонки торчат, мороз кругом, а он хохочет, заливается, рот до ушей!
Как-то летом не очень далеко от точки ближе к реке Джарджанке Миргородский и Сахно встретили медведя. Они случайно на него вышли, тот в кустах смородины увлеченно лакомился ягодами. До медведя метров 20-30, это для зверя 3-4 прыжка, а у наших офицеров только мелкашка у Сахно и дробовик с мелкой дробью у Миргородского. Сахно винтовку вскинул, прицелился, а Миргородский ему шепчет: – Не стреляй! Тут медведь их почуял, обернулся и, как потом рассказывали охотники, он просто растворился, его не стало, ни один листок не шелохнулся. Вроде такой неуклюжий зверюга, а какой ловкий, растаял, как приведение.
Наш берег Джарджанки мелководный, глинистый, на нем хорошо видны медвежьи следы. Видно они неоднократно приходили на водопой, а может и ловить на мелководье рыбу. Хотя остатков медвежьих пиршеств, да и самих медведей никто больше не встречал.
Зимой ребята однажды увидели следы, как им показалось, медведя-шатуна. Переполох был большой, все засуетились, побежали к командиру, просят выдать карабины, патроны, ружья свои просят, хранящиеся в оружейной комнате. Мяса то по лесу столько бродит безхозного. Андренолин в крови у охотников заиграл. Доселе сонное царство пришло в движение, все завертелось и загудело, как пчелиный улей, кто-то одевается, кто-то бежит за лыжами…. Торопятся, уйдет ведь медведь!
Тут вдруг появляется Топорков, всегда гладко выбритый, подстриженный, в отутюженной и идеально сидящей по фигуре форме, в ботинках, эдакий франт в нашем расхлябанном кое-как одетом сброде. И заявляет: – Всем сохранять спокойствие, давайте сядем и не спеша разберемся, что это за медведь, когда он к нам пришел, зачем, почему и обсудим дальнейший план наших общих действий.
Вот такой педантичный человек…. Только он один из всего л/с точки всегда строго соблюдал форму одежды. Никогда и не смотря ни на какой мороз не надевал валенки, всегда ходил либо в вычищенных до зеркального блеска сапогах, либо так же сияющих, ботинках. Нас уже всех поизносившихся никогда не ругал за не соблюдение формы одежды, мы же были первыми и никакой подменки еще не накопилось. Ходили бывало и в свитерах и брюках гражданских, а летом так вообще в тапочках. Более-менее приличное из формы берегли на дембель.
Опять отвлекся.
Что еще меня поразило на берегу Джарджанки, так это сосны. На берегу Лены они тоже росли, но обычные высокие и стройные, спрятавшись от ледяного зимнего ветра по ущельям спускающимся к реке. Здесь, на Джарджанке, они тоже пытались расти вверх, но мороз и ветер на открытом пространстве этого не давали, ветки сосен опускались книзу, и сосна летом издали напоминала копну только что скошенной и сгуртованной травы, а зимой её вовсе заносило снегом. Жажда жизни заставляла её приспосабливаться к суровым условиям.
Летом на точке много работы, надо многое успеть и сделать то, что в другое время года просто не возможно. Строили навесы для бочек с ГСМ, склады и гаражи. Первоначально наш автопарк состоял ГТТ, трактора и бортового Газ-51, но вскоре он пополнился. Произошло это таким образом.
Как я уже писал, вокруг точки было полно брошенной техники – экскаватор, ГТЛ, компрессоры, еще много чего, но среди них стоял и самосвал Газ-53. Мы его осмотрели. Под капотом вроде все на месте, нет только аккумулятора. Обвеска двигателя также присутствует, а в двигателе и масло залито. Сняли карбюратор, прочистили, заменили свечи и провода, масло и фильтр, притащили от дизелистов аккумулятор. Заправили и ночью попробовали завести – заводится и работает устойчиво. Чудеса!
И стали мы ночами втихаря ездить по дороге вдоль трубопровода от техздания до берега Лены, упражняться в вождении. Дорожка не большая всего 800 метров и прямая, как стрела, ездить скучно. Но путь на более интересную 13 километровую трассу к метеорологам пролегал мимо офицерского общежития, а там могли услышать звук мотора и нашей тренировке пришел бы конец. Что впрочем, и случилось. Командир узнал о наших прогулках во время дежурства, газик реквизировал и приписал к автопарку. И газик этот очень нам пригодился, когда пришел годовой запас.
А первой за летнюю навигацию пришла баржа с оружием. Всему старшинскому составу выдали по новенькому, всему в смазке, личному пистолету ТТ. Целый день мы их отмывали от этой почти полувековой смазки, т.к. все они были 1933-34 годов выпуска. Всю войну они благополучно пролежали на складе, (наверное, рядом с подковами для конницы маршала Буденного). Омыли от солидола, смазали оружейным маслом и сдали в оружейную комнату. Больше я свое личное оружие не только не трогал, но и не видел.
Вторым пришел танкер с соляркой. Разгружать его было конечно проще, чем тягать бочки тросом, как в предыдущую навигацию осенью. Поставили две помпы, одну сразу за танкером, другую – на верху, перед трубопроводом, соединили все рукавом и качали. Только однажды верхняя помпа заглохла, а нижняя продолжала работать и рукав начал быстро увеличиваться в диаметре, выпрямляясь по всей своей длине. Первоначально было не понять, что происходит, я только успел крикнуть дежурившему у помпы: – выключай!, как рукав в одном из сочленений лопнул, его крутануло реактивной силой в разные стороны и нас всех с головы до ног окатило соляркой. Слава Богу, что никто не попал под летящий конец этого рукава – мог и убить, ну а от солярки отмылись.
Еще в июле пришла баржа с годовым запасом продуктов. Вот где действительно пришлось потрудиться. Мешки с мукой, крупами, ящики с консервами, картошкой, соль, сахар – все надо было достать из трюма, по сходням спуститься на сушу и еще по песку прошагать 150 метров с ношей до волокуши. На волокуше груз складывали, крепили и трактор тянул её наверх, а там все перекидывали в кузов грузовиков и везли на точку. На разгрузке баржи работали все без исключения и все свободное от дежурств и отдыха время. Работали с полной отдачей круглые сутки, лентяев и „ сачков ” не было, поэтому управились довольно быстро, дня за 2.
Летом, когда точно уже не помню, к нам пришло пополнение. Несколько радистов и один техник ДС. Стало намного легче, появилась еще одна смена, да и свободного времени прибавилось. Первым дембельнулся Вася Винниченко – наш старший техник. Он был хорошим специалистом и находился на хорошем счету у командования. Жалко было расставаться с Васей и всем нам. Уезжал наш общий друг и отличный парень, с которым мы делили радости и горести в течение двух лет. Вася, он 1945 года рождения, был постарше нас, хотел поступать в институт у себя на родине в Чернигове, а время уходило. Вот командование его и отпустило.
Вася писал мне, как он доехал, как налаживалась его жизнь на гражданке и как он устроился на работу. Мы все читали его письма, радовались и завидовали, что для него служба уже закончилась навсегда. Какое-то время мы с ним переписывались и после моего возвращения в Питер, обменивались поздравительными открытками. Но дружба требует непосредственного общения, в письмах много не расскажешь. Несколько раз, будучи в командировках в тех краях, хотел навестить Василия, но обстоятельства мешали. Переписка наша заглохла и я не знаю, как дальше сложилась Васина судьба.
Следующим уезжал техник-радист Валерий Черноиванов. Потом он написал нам, что решил продолжить службу и поступил в Ейское Военно-воздушное училище летчиков, как у него все дальше было мне не известно.
Пришла зеленая молодежь, мы натаскивали её на проверке аппаратуры. Наши сменщики уже не все имели средне-техническое образование, с ними было трудновато. Суть многих проверок и настроек ребята не понимали, им приходилось их просто заучивать наизусть, как молитву.
Но вторично хочу заметить, что никакой дедовщины и даже высокомерного отношения к новобранцам с нашей стороны не было. Вместе работали, вместе и отдыхали. В кунгах наших всегда был порядок, мы тщательно смотрели за чистотой, регулярно занимались уборкой, без всяких дежурств и очередности. Чувствуешь, что давно не наводил чистоту, пришел и без всякого напоминания, подмел, помыл полы. К этому мы личным примером приучали молодежь.
В нашем кунге после Васиного отъезда поселился вновь приехавший парень из Москвы, радист (забыл, как его звали). Он попал в смену к Валерке Дубинскому и Валера его натаскивал, т.к. москвич был без какого-либо радиотехнического образования. Валерка же и вменил в обязанность молодого бойца вести дембельский календарь. Это была безобидная шутка без всяких последствий.
Я нарисовал рисунок, где изобразил воображаемую встречу дембелей на гражданке. В верхней части рисунка транспарант: „До дембеля осталось......дней”. Где пропуск, там молодой боец вставлял бумажку с количеством дней оставшихся до 1 октября. И еще перед сном он должен был бодро крикнуть: „Старики, день прошел!”. Мы ему грустно и протяжно хором отвечали: „Ну и х… с ним.” Иногда он забывал исполнить свою вечернюю обязанность и Валерка грубовато напоминал, а бывало, что и оба забывали. Тогда, только задремлешь, раздается крик: „Старики, день прошел!”. Просыпаешься и на бойца, но без всякой злобы: „Ты чего, зараза, орешь! Все спят уже.” А у того есть оправдание, – не выполнил наказ.
День за днем к нам незаметно подкрадывалась осень. В августе уже во всю шли дожди, стали ходить за грибами, но вроде кроме подберезовиков больше ничего не росло. Хотя и они вносили некоторое разнообразие в наш рацион, который необыкновенно расширился по сравнению с прошлогодним осенним периодом. Появилась и зайчатина, из уток суп варили, как из куры, рыбы стало вообще полно, а тут еще и грибы. Повара наши набрались опыта, стали готовить несравненно лучше, даже котлеты из тушенки умудрялись слепить. Свежий картофель, который кроме как под навесом, хранить было негде, в октябре замерз, Но и его наши кулинары варили так, что он не становился сладким.
В октябре стал лед на Лене, но предусмотрительно созданная бригада рыбаков из числа бойцов хозвзвода, пробила еще тонкий лед и протащила рыболовную сеть, так что до самого дембеля мы были с рыбой.
Октябрь и ноябрь тянулись бесконечно долго. Вот наступил уже декабрь, а смены все нет. Все разговоры идут только о предстоящей демобилизации, успеем ли до наступления Нового года вернуться домой? Когда же, когда наступит этот счастливый день?
И как это часто бывает, он пришел неожиданно!
Вместо заключения.
Тут бы мне надо было поместить свой рассказ о последнем дне срочной службы и возвращении домой, но так получилось, что на наш сайт я вышел совершенно случайно, писать и не помышлял. Просто хотел поделиться самыми сильными и радостными впечатлениями о возвращении домой после двух с половиной трудных лет службы. Поэтому мой очерк о возвращении домой оказался самым первым.
Желание хоть и кратко, но описать мою Джарджанскую „эпопею” пришло уже позже, когда ознакомился с воспоминаниями других участников аналогичных событий.
Специально в своем описании не отвел много места воспоминаниям о дежурствах и работе аппаратуры. Это происходило, как и у всех, и напоминало бы инструкцию. Гораздо интересней писать о людях, взаимоотношениях и окружающей богатой природе севера.
Долгими вечерами и ночными сменами, мы много думали и мечтали, как сложиться наша жизнь на гражданке, как будем вспоминать свою срочную службу, и всегда приходили к общему мнению, что все трудности и невзгоды забудутся, а в памяти останется только хорошее. Так и случилось.
Еще было желание, чтобы все, кто прочитал мой рассказ, понял, что я нисколько не жалею о годах службы и не считаю их потерянными. Это были счастливые годы. Я побывал во многих местах, куда так просто и не добраться, познакомился и общался с замечательными людьми, о которых буду помнить всегда, даже если и забыл их имена.
На этой оптимистической ноте и заканчиваю.
